— Тенцинг! Норгей Тенцинг приезжает в Советский Союз!

— Покоритель Эвереста-Джомолунгмы едет к нам!— эта новость передавалась по радио, ее сообщали друг другу спортсмены-альпинисты.

Горовосходитель мира номер один, прозванный за исключительные альпинистские способности и необычайную выносливость «тигром снегов», был желанным гостем всех советских альпинистов.

В Москву, в адрес Центрального Совета Союза спортивных обществ и организаций СССР, по приглашению которого приезжал Тенцинг, полетели многочисленные телеграммы — приглашения посетить тот или иной высокогорный район. Тенцингу любовно готовили сувениры, при взгляде на которые, возвратившись на родину в далекий Дарджилинг, находящийся в Индии, в самом сердце Гималайских горных гигантов восьмитысячной высоты, он вспоминал бы о своих друзьях-альпинистах и о днях, проведенных на советской земле.

26 февраля 1963 года знаменитый покоритель высотного полюса Земли — Норгей Тенцинг вступил на советскую землю в Шереметьевском аэропорту! В интервью с корреспондентом «Комсомольской правды» Тенцинг сказал, что очень хотел побывать в Советской стране и давно мечтал об этой встрече. Альпинисты — верные друзья, значит он приехал к хорошим людям. Тенцинг также сказал, что намерен встретиться с альпинистами Москвы, Ленинграда, Тбилиси, Алма-Аты, Ташкента и совершить поездку в горы Центрального Кавказа.


… В Приэльбрусье, в альпинистском лагере «Адыл-су», куда Тенцинг приехал после торжественной встречи со столичными альпинистами, ему был оказан теплый, дружественный прием с чисто кавказским гостеприимством.

Тенцинг коренаст, часто улыбается, обнажая белоснежные зубы (он никогда не курил). Собеседники узнали, что он является кавалером высшего ордена Великобритании, который ему вручила королева Англии Елизавета Вторая за победу над Джомолунгмой, а также кавалером высших орденов ряда других стран.

Когда национального героя Индии и Непала попросили поподробнее рассказать о победе над Джомолунгмой, он скромно ответил, что об этом восхождении он мечтал еще с юношеских лет. Норгей пас яков у подножия гималайских гигантов и часто, запрокинув голову, смотрел на высочайшую гордую и неприступную Джомолунгму и лелеял дерзкую мечту: «Когда-нибудь я поднимусь на эту гору, такую высокую, что через нее даже ни одна птица не может перелететь».

— Я семь раз пытался взойти на вершину, сперва был простым носильщиком грузов у иностранцев, которые пытались покорить высочайшую вершину мира, впоследствии стал «сирдаром» — руководителем носильщиков, под моим началом их бывало до трехсот человек.
я дерзновенная мечта сбылась лишь через двадцать с лишним лет. 29 мая 1953 года, в погожий ясный день. мне и новозеландцу Эдмунду Хиллари удалось сделать то, о чем многие годы мечтали лучшие альпинисты мира,—мы поднялись на высшую точку нашей планеты гору Джомолунгму, ее высота равна 8848 метрам над уровнем моря.

Такими простыми, лишенными всякой напыщенности словами Тенцинг поведал о своем беспримерном подвиге, принесшем ему мировую славу, совершить который было целью его жизни! Гораздо полнее о нем рассказал цветной документальный фильм «Покорение Эвереста», любезно присланный из Великобритании для демонстрации в Советском Союзе руководителем экспедиции, покорившей Джомолунгму,— генералом Джоном Хантом.

Тенцинг посетил ряд достопримечательных мест Баксанского ущелья, подвесную канатно-кресельную дорогу и лыжные трассы на горе Чегет. После этого наш гость с небольшой альпинистской группой, которая должна была подняться на вершину зимнего Эльбруса, прибыл и поселок Терскол. Возглавлял группу заслуженный мастер спорта СССР Иосиф Кахиани, прозванный английскими альпинистами «тигром скал» за исключительные способности по скалолазанию, продемонстрированные им в Англии.

В Терсколе автомобильная дорога закончилась. Дальше ни дорог, ни троп.
ереди — покрытые обильным снежным покровом эльбрусские склоны, по которым предстояло подниматься. Тенцинга «осаждают» любители автографов и фотографы. Наконец, увязнув в глубоком снегу, многочисленные провожающие отстали. Только в некотором отдалении от альпинистов упорно идут вверх по готовым следам кинооператоры Нальчикской студии телевидения, намеревавшиеся во что бы то ни стало заснять все этапы восхождения. К. сожалению, и они скоро «выдыхаются», так как глубокий снег, тяжелая аппаратура и отсутствие необходимой тренировки вымотали их совершенно. Альпинисты продолжают подъем, и во второй половине дня достигают филиала турбазы «Приют одиннацдати» — «105-го пикета», затерявшегося в снегах Эльбруса. Их гостеприимно встречают зимовщики Икар Пауков и Виталий Пономарев.

Утро 7 марта встретило альпинистов прекрасной солнечной и безветренной погодой. К обеду они без особого труда достигли знаменитого «отеля над облаками» — так еще в довоенные годы благодарные альпинисты «окрестили» комфортабельную гостиницу-турбазу «Приют одиннадцати».

До половины дня погода стояла отличная, но во второй половине на юго-западе появились цирусные облака — предвестники перемены погоды. Белоснежные вершины Эльбруса сияли во всей своей красе. Соблазнившись этим, Тенцинг предложил немного отдохнуть и сегодня же идти на вершину. Его отговорили, ссылаясь на то, что нужно обязательно акклиматизироваться.

В помещении «Приюта одиннадцати» было намного холоднее, чем снаружи, да это и не удивительно—ведь зимой там никто не живет, и здание промерзает насквозь. Плита упорно не хотела растапливаться, «угощая» нас едким дымом, но наконец в комнате стало тепло и уютно.


Во второй половине дня погода резко ухудшилась: небольшие цирусные облака на юго-западе быстро увеличивались и вскоре закрыли весь горизонт. Все кругом почернело, подул резкий порывистый ветер. Он принес с собой снегопад и метель. Настроение альпинистов, конечно, упало. С тревогой они вслушивались в завывание ветра, от которого чуть-чуть подрагивало здание.

Утром 8 марта непогода разгулялась еще больше, ураганный ветер бесновался весь день и всю следующую ночь. Наступило 9 марта — никакого улучшения. Потревоженный старик Эльбрус упорно не хотел пустить на свои зимние вершины альпинистов, хотя среди них и находился «тигр снегов» Норгей Тенцинг.

Так как все дни пребывания нашего гостя в Советском Союзе были рассчитаны буквально по часам и его посещения с нетерпением ожидали грузинские друзья, Тенцингу пришлось отказаться от восхождения на Эльбрус, о котором его просила оставшаяся в далеком Дарджилинге, в Индии, дочь Ньима. Было решено спускаться. На «Приюте одиннадцати» Тенцинг интересовался историей Эльбруса. Его удивляло, что советские. люди построили на большой высоте громадину-гостиницу, которую охарактеризовал, как лучшую и наиболее комфортабельную в мире среди построек этого назначения. А ведь он объездил многие горные уголки нашей планеты и, конечно, отлично понимал толк в высокогорных хижинах, приютах и отелях!


Утром 9 марта альпинисты покидали гостеприимный «Приют одиннадцати», искренне сожалея о том, что не удалось показать нашему знаменитому гостю вершины белоснежного седого великана Кавказа — Эльбруса. Но делать было нечего — Тенцинг не мог задерживаться. А старик Эльбрус так разбушевался, что даже спуск на «Ледовую базу» оказался весьма трудным и опасным — всюду глубокие, прикрытые снегом трещины, видимость равна нулю, кругом беснуется снежный вихрь. Но спуск закончился благополучно, и вскоре участники неудавшегося восхождения угощались горячим чайком у зимовщиков «Ледовой базы».

Короткий отдых, последние «эльбрусские» автографы Тенцинга зимовщикам, дружеское прощание, и альпинисты. снова среди бушующей стихии. По мере спуска и потери высоты погода постепенно улучшалась, и Терскол встретил альпинистов солнцем и тишиной. Даже не верилось, что километром выше дует ураганный ветер, идет снег и почти полностью отсутствует видимость.

В городе горняков Тырныаузе Тенцинг посетил комсомольскую свадьбу. Молодожены Блаевы и их многочисленные гости встретили знаменитого альпиниста горячими аплодисментами и цветами. Тенцинг поздравил молодых, выпил за их счастье бокал «столичной» и принял участие в общем веселье. Он исполнил ряд шерпских песен и несколько национальных танцев, в том числе кавказскую лезгинку, особенно понравившуюся присутствующим.


10 марта 1963 года Тенцинг, улетая в Грузию, покинул пределы гостеприимной Кабардино-Балкарии, увозя с собой воспоминания о хороших людях и тырныаузский сувенир — кавказского орла.

«Во время моего пребывания на «Приюте одиннадцати» погода в первый день была отличной. Я мог видеть красивые пики. Горы вокруг выглядели, словно цыплята.

Для меня большая честь посетить это прекрасное место.

На второй день очень хотел пойти в первый раз на вершину вместе с советскими друзьями-альпинистами.

Я еще раньше мечтал совершить когда-нибудь совместное восхождение с советскими альпинистами в Гималаях и на Кавказе. Но сильный ветер и непогода не позволили нам сделать восхождение. Однако я вполне доволен и надеюсь совершить его в следующий раз.

Туджи чей Эльбрус! («благодарю тебя» -— шерпское).

Большое спасибо, мой друг Владимир Кудинов!

Тенцинг. 9 марта 1963 года».

Впоследствии, перечитывая эти строки, записанные в «Книге отзывов и предложений», и вспоминая нашу теплую, дружескую беседу на Эльбрусе, которую мы вели в уютной комнате третьего этажа гостиницы за облаками, слегка подрагивавшей от «легкого» эльбрусского ветерка, ломающего, как спички, телеграфные столбы, рвущего, как нитки, толстые стальные тросы и сметающего все на своем пути, я твердо решил написать книгу об Эльбрусе и сделать общим достоянием то, что пока известно лишь немногим.

В предлагаемом труде нет вымысла. Все упоминаемые фамилии и имена подлинные, небольшие неточности могут быть только в датах и то лишь потому, что некоторые из описываемых событий имеют более чем сорокалетнюю давность.


О том, как удался мой замысел, пусть судит читатель. Пользуясь случаем, приношу глубокую и сердечную благодарность всем моим друзьям, знакомым и товарищам по работе, приславшим мне свои эльбрусские воспоминания и фотографии далеких тридцатых годов.

Особую признательность выражаю супругам Алексею и Зое Ковалевым, Ивану Пегареву, Александру Сидоренко, Николаю Гусаку, Андрею Петрову, Александру Брюханову, Любови Кропф (Бутаревой), Павлу Белошицкому, Борису Кудинову, Евгению Монину, Юрию Арутюнову, Хусейну Залиханову.

poxod.ru

Около полудня 29 мая 1953 года два альпиниста, Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей[1], вступили на вершину Эвереста и провели там пятнадцать минут. Подобно всем покорителям вершин, они пожали друг другу руки, сделали снимки и полюбовались на открывающийся сверху вид, после чего направи­лись в обратный путь. А там, внизу, их ожидала но­вая жизнь. В особенности это относилось к Тенцин­гу. Он вышел на штурм Эвереста простым челове­ком, а вернулся героем. И ему, как многим другим до него, предстояло познать все радости и все испыта­ния, связанные со званием героя.

Жителю Запада трудно представить себе, что значит сегодня Тенцинг для людей Востока.
прашивается сравнение с Чарлзом Линдбергом; одна­ко даже Линдберг в расцвете своей славы не был предметом подлинного поклонения. Между тем Тен­цинг в глазах миллионов жителей Востока – живое божество, воплощение Шивы или Будды. Для дру­гих миллионов, достаточно искушенных, чтобы не смешивать людей с богами, он исключительно выда­ющийся смертный человек. В прямом и переносном смысле Тенцинг, взойдя на Эверест, поднялся к са­мому небу; в сущности, он первый в истории Азии человек из простого народа, который завоевал все­мирную известность и славу. Жители Азии увидели в его подвиге не только победу над величайшей вершиной, но радужное предзнаменование для себя и всей своей расы. Уже сегодня имя Тенцинга вошло в сказания и песни, которые можно услышать во всех уголках Востока. Уже сегодня оно овеяно ле­гендами и мифами.

Вот он стоит на снегу в кислородной маске – Тенцинг-герой, легендарный Тенцинг, безличный символ, вздымающий ввысь флаги на вершине зем­ли. Вполне возможно, что именно этот образ сохра­нится в памяти людей дольше всего. Однако под кислородной маской и ватной одеждой скры­вается и другой Тенцинг – именно об этом Тенцин­ге, а не о всеми восхваляемом победителе расска­зывает он сам в своей книге. «Я остаюсь все тем же старым Тенцингом», – заключает он. И это верно, на наше счастье, потому что «старый Тенцинг», не «легендарный», не «знаменитый», представляет сам по себе примечательную личность.

Покорителя Эвереста описывают обычно некази­стым, но это неверно. Возможно, он кажется таким рядом с высоченным Хиллари; в действительности Тенцинг сильный, пропорционально сложенный че­ловек выше среднего роста. Слово «неказистый» не­применимо и к его душевному складу. Нет в нем ни узости, ни ограниченности, ни провинциальности – ничего того, с чем принято связывать представление о деревенском жителе или горце. Это же можно сказать в известной мере обо всем племени шерпов.


Шерпы ведут самый простой образ жизни и в боль­шинстве своем неграмотны (так как не существует шерпской письменности), тем не менее благодаря особому роду работы и давнему контакту с внеш­ним миром они стали цветом гималайских горцев. Тенцинг цвет этого цвета. У него приятная внеш­ность, складная фигура. Лицо подвижное, глаза жи­вые и ясные, острый язык и ум, обаятельная улыб­ка. Пусть его любимый напиток – чай или шерпский чанг, сам же он шампанское. Наделенный светлой и легкой душой, он весь бурлит энергией. Ему при­суще то неуловимое качество, которое можно на­звать породой.

Теперь Тенцинг немало поездил. Он узнал раз­ные страны и разные языки. Он любит хорошую еду, хорошую одежду, благоустроенную жизнь, весе­лую компанию. Он очень любознателен и жаден на новые впечатления. Впрочем, некоторые приобретен­ные Тенцингом привычки не помешали ему сохра­нить в неприкосновенности свои природные качест­ва. В нем нет и намека на фальшь и чванливость, ко­торые так часто сопутствуют неожиданному успеху. «Старый» и «новый» Тенцинг в одинаковой мере отличаются тактом и сознанием собственного досто­инства, вежливостью и благородством. Он не толь­ко прирожденный альпинист, но в врожденный джентльмен.


В его новом доме в Дарджилинге жизнь бьет ключом. Заправляет всем жена Тенцинга, Анг Ламу, полная, по-девичьи смешливая, подвижная женщина с проницательными глазами. С ними живут две до­чери, две племянницы, сколько-то сестер и зятьев, да еще в доме постоянно находятся гости и родст­венники этих гостей, которые приходят и уходят, ко­гда им заблагорассудится. Повсюду собаки. На столах и на стенах – альбомы вырезок, фотогра­фии, памятные вещицы. Нередко сверху, со второго этажа, доносится молитвенное пение и звон коло­кольчика: там находится буддийская молельня, кото­рой заведует один из зятьев, лама. В первом этаже в любое время дня обязательно кто-нибудь пьет чай.

И в центре всего этого сам Тенцинг, оживленный, при­ветливый, немного смущенный всем происходящим. Иногда кажется, что он говорит одновременно на не­скольких языках. Его темные глаза сияют, сверкают крепкие белые зубы. Вы невольно обращаете внима­ние на эти зубы, потому что он часто улыбается.

Часто, но не всегда. Бывает, что улыбка сходит с его лица. Внешний мир вторгается в его жилище настойчиво, неумолимо: толпы почитателей стано­вятся слишком назойливыми. Любопытные и прекло­няющиеся, завистники и искатели наживы окружают Тенцинга сплошным кольцом, и кажется, что и сам он и его дом вот-вот будут сокрушены их напором. Был случай, когда Тенцинг не выдержал всего этого и серьезно заболел. Впоследствии натиск немного поослаб, однако по-прежнему бывает, что он прини­мает угрожающий характер. В такие моменты поко­ритель Эвереста сразу перестает быть самим собой. Непринужденность сменяется связанностью. Плотно сжатые губы, глаза затравленного зверя… Так и кажет­ся, что он сейчас повернется и убежит вверх по горно­му склону, подобно «ужасному снежному человеку».

Тенцинг расплачивается за свою славу, распла­чивается сполна. Говоря его словами, он зверь в зоо­парке, рыба в аквариуме. И если этот аквариум выставляет Тенцинга на всеобщее обозрение, то дер­жит его в то же время на положении узника. Дру­гие шерпы, его друзья, уходят в новые и новые экс­педиции, но Тенцинг не идет с ними больше. Ему теперь живется лучше, чем им, но в то же время и хуже: среди толпы и шума он одинок. Тенцинг расплачивается не только за славу, но и за то, что он именно таков, каков он есть. Не будь Тенцинг так интеллигентен и чуток, он был бы счастливее.

Подобно большинству своих соплеменников, Тен­цинг не имеет систематического образования. Однако его познания о мире и людях, наблюдательность и верность суждений могут заставить покраснеть многих людей, прошедших через машину высшего образования. Это особенно отчетливо проявляется в отношении Тенцинга к политическим фокусам и разного рода попыткам использовать его имя после того, как он вернулся победителем Эвереста. Он не хочет выступать сторонником какого-либо напра­вления или определенной пропаганды, расовых пред­рассудков или крикливого национализма. Какой бы ярлык ни пытались наклеить на него, он остается просто человеком.

Жизнь полна случайностей. Есть много случайных героев, маленьких, рядовых людей, которым посчаст­ливилось оказаться в надлежащий момент в надле­жащем месте и которых обстоятельства выдвинули на мировую арену. Но шерпа Тенцинг Норгей не относится к таким людям. Каждый, кто прочтет эту книгу, увидит, что не случайно именно он взошел на вершину Эвереста. Когда-то Уильям Блэйк писал: «Тигр! Тигр! яркий пламень…»; однако созданный воображением поэта король лесов был не ярче, чем живой, настоящий «тигр снегов» нашего времени. В душе Тенцинга горит пламя, удивительно яркое и чистое, которого не может погасить никакая буря ни в природе, ни в обществе. Мечта и влечение, воля к борьбе, гордость и скромность – вот что зажгло его душу, причем в конечном счете, когда цель была достигнута, победа завоевана, на первом месте ока­залась скромность. Когда Тенцинг ступил на верши­ну мира, его сердце заполнила благодарность Эве­ресту. Сегодня он мечтает о том, чтобы и в будущем его жизнь была достойной Эвереста. Если все ска­занное выше заставит читателя подумать, что я до некоторой степени влюблен в Тенцинга, то именно к такому впечатлению я и стремился. Конечно, го­ры, а также люди, поднимающиеся на них, вообще моя слабость, однако мне кажется, что, не будь этой слабости, не знай я ничего об Эвересте, я все равно не смог бы пройти мимо редких замечательных ка­честв этого человека.

Как он сам говорит в конце, рождение книги было сопряжено с известными трудностями. Немало за­труднений пришлось преодолеть, прежде чем мы смогли собраться вместе в его доме в Дарджилинге. Но в конце концов мы встретились. Результат перед вами. И независимо от того, как будет оценено на­ше сотрудничество, я уже полностью вознагражден, потому что еще ни одна работа не приносила мне такого удовлетворения. Я не считал часов, которые мы провели вместе, но их были сотни – сначала в Индии, потом в Швейцарских Альпах, где Тенцинг побывал летом 1954 года. В трудных случаях нам по­могал его преданный друг, ассистент и переводчик Рабиндранат Митра. Впрочем, Тенцинг сейчас и сам прекрасно объясняется по-английски, так что он смог рассказать немалую часть своей истории без пере­вода. История эта по своей природе и в полном со­ответствии с природой самого рассказчика очень проста. В ней нет, во всяком случае насколько я ви­жу, никаких фрейдовских мотивов. И читатель мо­жет не сомневаться, что Тенцинг всегда и во всем искренен, говорит ли он о людях, о горах или о боге. Горы и бог, как вы быстро обнаружите, прочно свя­заны в его понимании между собой, и внутреннее слияние Тенцинга с ними стало настолько тесным, что порой их трудно разъединить. Он поднимался на высокие горы с таким чувством, словно совершал паломничество к святым местам или возвращался в родной дом. По мере того как тело Тенцинга при­ближалось к вершине, душа его приближалась к богу.

www.libfox.ru

Тенцинг Норгей, Джеймс Ульман

Тигр снегов

ДЖЕНТЛЬМЕН С ЧОМОЛУНГМЫ

Около полудня 29 мая 1953 года два альпиниста, Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей [1], вступили на вершину Эвереста и провели там пятнадцать минут. Подобно всем покорителям вершин, они пожали друг другу руки, сделали снимки и полюбовались на открывающийся сверху вид, после чего направились в обратный путь. А там, внизу, их ожидала новая жизнь. В особенности это относилось к Тенцингу. Он вышел на штурм Эвереста простым человеком, а вернулся героем. И ему, как многим другим до него, предстояло познать все радости и все испытания, связанные со званием героя.

Жителю Запада трудно представить себе, что значит сегодня Тенцинг для людей Востока. Напрашивается сравнение с Чарлзом Линдбергом; однако даже Линдберг в расцвете своей славы не был предметом подлинного поклонения. Между тем Тенцинг в глазах миллионов жителей Востока — живое божество, воплощение Шивы или Будды. Для других миллионов, достаточно искушённых, чтобы не смешивать людей с богами, он исключительно выдающийся смертный человек. В прямом и переносном смысле Тенцинг, взойдя на Эверест, поднялся к самому небу; в сущности, он первый в истории Азии человек из простого народа, который завоевал всемирную известность и славу. Жители Азии увидели в его подвиге не только победу над величайшей вершиной, но радужное предзнаменование для себя и всей своей расы. Уже сегодня имя Тенцинга вошло в сказания и песни, которые можно услышать во всех уголках Востока. Уже сегодня оно овеяно легендами и мифами.

Вот он стоит на снегу в кислородной маске — Тенцинг-герой, легендарный Тенцинг, безличный символ, вздымающий ввысь флаги на вершине земли. Вполне возможно, что именно этот образ сохранится в памяти людей дольше всего. Однако под кислородной маской и ватной одеждой скрывается и другой Тенцинг — именно об этом Тенцинге, а не о всеми восхваляемом победителе рассказывает он сам в своей книге. «Я остаюсь все тем же старым Тенцингом», — заключает он. И это верно, на наше счастье, потому что «старый Тенцинг», не «легендарный», не «знаменитый», представляет сам по себе примечательную личность.

Покорителя Эвереста описывают обычно неказистым, но это неверно. Возможно, он кажется таким рядом с высоченным Хиллари; в действительности Тенцинг сильный, пропорционально сложенный человек выше среднего роста. Слово «неказистый» неприменимо и к его душевному складу. Нет в нем ни узости, ни ограниченности, ни провинциальности — ничего того, с чем принято связывать представление о деревенском жителе или горце. Это же можно сказать в известной мере обо всем племени шерпов.

Шерпы ведут самый простой образ жизни и в большинстве своём неграмотны (так как не существует шерпской письменности), тем не менее благодаря особому роду работы и давнему контакту с внешним миром они стали цветом гималайских горцев. Тенцинг цвет этого цвета. У него приятная внешность, складная фигура. Лицо подвижное, глаза живые и ясные, острый язык и ум, обаятельная улыбка. Пусть его любимый напиток — чай или шерпский чанг, сам же он шампанское. Наделённый светлой и лёгкой душой, он весь бурлит энергией. Ему присуще то неуловимое качество, которое можно назвать породой.

Теперь Тенцинг немало поездил. Он узнал разные страны и разные языки. Он любит хорошую еду, хорошую одежду, благоустроенную жизнь, веселую компанию. Он очень любознателен и жаден на новые впечатления. Впрочем, некоторые приобретённые Тенцингом привычки не помешали ему сохранить в неприкосновенности свои природные качества. В нем нет и намёка на фальшь и чванливость, которые так часто сопутствуют неожиданному успеху. «Старый» и «новый» Тенцинг в одинаковой мере отличаются тактом и сознанием собственного достоинства, вежливостью и благородством. Он не только прирождённый альпинист, но в врождённый джентльмен.

В его новом доме в Дарджилинге жизнь бьёт ключом. Заправляет всем жена Тенцинга, Анг Ламу, полная, по-девичьи смешливая, подвижная женщина с проницательными глазами. С ними живут две дочери, две племянницы, сколько-то сестёр и зятьёв, да ещё в доме постоянно находятся гости и родственники этих гостей, которые приходят и уходят, когда им заблагорассудится. Повсюду собаки. На столах и на стенах — альбомы вырезок, фотографии, памятные вещицы. Нередко сверху, со второго этажа, доносится молитвенное пение и звон колокольчика: там находится буддийская молельня, которой заведует один из зятьёв, лама. В первом этаже в любое время дня обязательно кто-нибудь пьёт чай.

И в центре всего этого сам Тенцинг, оживлённый, приветливый, немного смущённый всем происходящим. Иногда кажется, что он говорит одновременно на нескольких языках. Его тёмные глаза сияют, сверкают крепкие белые зубы. Вы невольно обращаете внимание на эти зубы, потому что он часто улыбается.

Часто, но не всегда. Бывает, что улыбка сходит с его лица. Внешний мир вторгается в его жилище настойчиво, неумолимо: толпы почитателей становятся слишком назойливыми. Любопытные и преклоняющиеся, завистники и искатели наживы окружают Тенцинга сплошным кольцом, и кажется, что и сам он и его дом вот-вот будут сокрушены их напором. Был случай, когда Тенцинг не выдержал всего этого и серьёзно заболел. Впоследствии натиск немного поослаб, однако по-прежнему бывает, что он принимает угрожающий характер. В такие моменты покоритель Эвереста сразу перестаёт быть самим собой. Непринуждённость сменяется связанностью. Плотно сжатые губы, глаза затравленного зверя… Так и кажется, что он сейчас повернётся и убежит вверх по горному склону, подобно «ужасному снежному человеку».

Тенцинг расплачивается за свою славу, расплачивается сполна. Говоря его словами, он зверь в зоопарке, рыба в аквариуме. И если этот аквариум выставляет Тенцинга на всеобщее обозрение, то держит его в то же время на положении узника. Другие шерпы, его друзья, уходят в новые и новые экспедиции, но Тенцинг не идёт с ними больше. Ему теперь живётся лучше, чем им, но в то же время и хуже: среди толпы и шума он одинок. Тенцинг расплачивается не только за славу, но и за то, что он именно таков, каков он есть. Не будь Тенцинг так интеллигентен и чуток, он был бы счастливее.

Подобно большинству своих соплеменников, Тенцинг не имеет систематического образования. Однако его познания о мире и людях, наблюдательность и верность суждений могут заставить покраснеть многих людей, прошедших через машину высшего образования. Это особенно отчётливо проявляется в отношении Тенцинга к политическим фокусам и разного рода попыткам использовать его имя после того, как он вернулся победителем Эвереста. Он не хочет выступать сторонником какого-либо направления или определённой пропаганды, расовых предрассудков или крикливого национализма. Какой бы ярлык ни пытались наклеить на него, он остаётся просто человеком.

Жизнь полна случайностей. Есть много случайных героев, маленьких, рядовых людей, которым посчастливилось оказаться в надлежащий момент в надлежащем месте и которых обстоятельства выдвинули на мировую арену. Но шерпа Тенцинг Норгей не относится к таким людям. Каждый, кто прочтёт эту книгу, увидит, что не случайно именно он взошёл на вершину Эвереста. Когда-то Уильям Блэйк писал: «Тигр! Тигр! яркий пламень…»; однако созданный воображением поэта король лесов был не ярче, чем живой, настоящий «тигр снегов» нашего времени. В душе Тенцинга горит пламя, удивительно яркое и чистое, которого не может погасить никакая буря ни в природе, ни в обществе. Мечта и влечение, воля к борьбе, гордость и скромность — вот что зажгло его душу, причём в конечном счёте, когда цель была достигнута, победа завоёвана, на первом месте оказалась скромность. Когда Тенцинг ступил на вершину мира, его сердце заполнила благодарность Эвересту. Сегодня он мечтает о том, чтобы и в будущем его жизнь была достойной Эвереста. Если все сказанное выше заставит читателя подумать, что я до некоторой степени влюблён в Тенцинга, то именно к такому впечатлению я и стремился. Конечно, горы, а также люди, поднимающиеся на них, вообще моя слабость, однако мне кажется, что, не будь этой слабости, не знай я ничего об Эвересте, я все равно не смог бы пройти мимо редких замечательных качеств этого человека.

www.litmir.me

Сэр Эдмонд П. Хиллари – первовосходитель на Эверест (печатается впервые).
Перевел с английского Валерия Беркова – физика, доктора наук, КМС СССР.

В этой статье два человека, взошедшие на Эверест, собственными словами рассказывают о последних часах подъема, который привел их к вершине мира.

Штурмовая группа, состоящая из Тензинга и меня, достигла лагеря №7, расположенного на высоте 24.000 футов (7300 м) на склоне Лхоцзе, после 3:15 часов подъема от передней базы лагеря №4, расположенного на 2.800 футов (850 м) ниже. Мы застали нашу вспомогательную группу — Джорджа Лоу и Альфреда Грегори, уже на месте вместе с тремя носильщиками-шерпами Анг Нимой, Анг Тембаром и Памбером, — которые, как мы надеялись, должны были поднять для нас лагерь высоко на юго-восточный гребень. С нами также было пятеро других шерпов, которые должны были донести груз до Южного Седла (см. карту), а затем вернуться в нижний лагерь.

Хорошо выспавшись ночью — четверо из нас спали в кислородных приборах, — на следующее утро мы бодро вышли к Южному Седлу. В 9.30, когда мы были почти в самой верхней части ледника Лотзе, мы впервые заметили крохотные фигурки на юго-восточном гребне. Это были Чарльз Эванс и Том Бурдильон, совершавшие свой первый штурм вершины, а также полковник Хант, руководитель экспедиции, и Да Намгьял, носильщик-шерп, несшие для нас продовольствие и запасы кислорода на верхнюю часть гребня.

Мы могли следить за их продвижением почти все время, пока мы пересекали большой траверсовый участок под Лхоцзе и двигались к Южному Седлу. В чаc дня мы были очень взволнованы, увидев, что Эванс и Бурдильон исчезли выше южной вершины, прежде чем их закрыли обладав. К этому времени Хант и Да Намгьян уже медленно спускались к лагерю на Южном Седле и, поскольку они казались утомленными, мы вышли им на встречу, чтобы помочь.
Они были совершенно измучены.

Хант, который в течение всей экспедиции совершенно не щадил себя, выполнил колосальную работу, подняв груз на высоту приблизительно 27350 футов (8350 м), примерно на 150 футов (45 м) выше лагеря на гребне стартов швейцарской экспедиции. Затем они оба спустились без кислородных приборов, чтобы сберечь запас кислорода для штурма. В 3 часа дня Эванс и Бурдильон появились из тумана на юго-восточном гребне и начали медленное движение вниз по крутому кулуару, ведущему к Южному Седлу. Они очевидно, очень устали после своей страшной работы, и мы вышли на встречу им с горячим питьем и проводили их назад в лагерь.
Они утверждали, что успешно достигли Южной вершины 28.720 футов (8760 м) и были значительно выше, чем люди когда-либо до них. Они сообщили, что гребень, ведущий дальше к вершине, представляется трудно разрешимой задачей.

Южное Седло вряд ли может считаться веселым местом, однако ночь 26 мая была особенно трудной для всей группы. Дул исключительно сильный ветер и, конечно, было очень холодно. Немногие из нас поспали как следует. Утром ветер по-прежнему дул о ужасной силой, и было очевидно, что отважиться выйти на юго-восточный гребень не будет возможности. Даже двигаться между нашими палатками во всей нашей теплой одежде было суровым испытанием.

В течение утра ветер немного утих, хотя все еще оставался очень сильным. Хант, Звано и Бурдильон были все очень слабы после работы предыдущего дни, однако готовились к спуску в лагерь №7. Ант Тембар заболел, и было очевидно, что он не в состоянии больше нести груз вверх, так что мы решили также послать его вниз. Лоу и я помогли совершенно измученной четверке пройти склоны над лагерем, а затем наблюдали, как они начали свой медленный и утомительный спуск к лагерю № 7.

Весь день дул страшный ветер, и мы готовили грузы для устройства лагеря на гребне на следующий день в довольно скверном настроении. Неистовый ветер был причиной еще одной беспокойной ночи, но как раз под утро он значительно стих, и выход стал возможным. Однако, над ждал еще один удар.
Памберу вою ночь очень сильно нездоровилось, и он чувствовал себя не в состоянии идти дальше. Из нашей первоначальной тройки оставался только один носильщик шерп Анг Нима для того, чтобы нести для нас груз. Единственной альтернативой для нас было либо нести лагерь самим, либо отказаться от попытки, а это последнее было немыслимо.
Мы перепаковали груз, выкинув все, не являющееся жизненно необходимым, и не имея иного выбора, урезали наши запасы кислорода. В 8:45 Лоу, Грегори и Анг Нима вышли, неся каждый свыше 40 фунтов и дыша кислородом по 4 литра в минуту.

Тензинг и я погрузили нашу личную одежду, спальные мешки и надувные матрасы, а также немного продовольствия на станки наших кислородных приборов и в 10 часов утра вышли, неся по 50 фунтов каждый. Мы медленно прошли вверх по длинным склонам к началу каждый. Мы медленно прошли вверх по длинным склонам к началу Большого кулуара и затем поднялись по настоящей лестнице, которую Лоу вырубил в крепком, крутом снегу.

В полдень мы достиг­ли гребня и присоединились к другой группе, отдыхавшей около рваных клочьев -палатки швейцарской экспедиции прошлой весны. Это — замечательное место, с которого открываются изумительные виды во всех направлениях, и мы устроили настоящую оргию фотографирования. Затем мы подняли свой груз и продвинулись вверх по гребню еще на 150 футов /45 м/ж складу, сделанному Хантом двумя днями раньше.

Теперь мы находились на высоте 27.350 футов (8340 м), но решили, что это было еще очень и очень низко для обеспечивающего успех предвершинного лагеря. Нам всем шлось исключительно хорошо, так что мы решили прибавить этот дополнительный груз к нашему и так уж большому грузу.
Грегори взял еще немного кислороду, Лоу – немного продовольствия и топлива, а я привязал сверху палатку. Кроме Анг Нимы, который нес немногим более 40 фунтов, у нас у всех был груз 50-60 фунтов. Мы продолжали подниматься по гребню с несколько замедленной скоростью.
Гребень здесь был совсем крутой, но идущий вверх склон скал служил нам хорошей опорой для ног. В некоторых местах требовалась некоторая рубка ступеней, но в общем идти было легко, хотя рыхлый снег на крутых скалах требовал внимательности. В 2 часа дня мы начали чувствовать усталость от наших тяжелых нош и начали искать место для лагеря. Гребень, казалось, не имел вообще ровных участков и тянулся вверх непрерывным взлетом.
Мы медленно и с трудом поднимались, безуспешно ища площадку, и начали уже слегка отчаиваться, пока Тензинг, помня эти места по прошлому году, не предложил траверсировать крутые склоны влево, что, наконец, привело нас к относительно ровному месту под скальной стенкой.

Было 2.30 дня, и мы решили разбить лагерь здесь. Мы определили высоту в 27.900 футов (8500 м). Трое наших «носильщиков» — Лоу, Грегори и Анг Нима, с облегчением скинули на площадку свои грузы. Они устали, но были вполне удовлетворены достигнутой высотой, и успешным поджимом следующего дня мы во многом обязаны им.
Не теряя времени, они поспешили назад к Южному Седлу. Тензинг и я сняли свои кислородные приборы, чтобы сохранить запас кислорода, и начали работать ледорубами, желая расчистить крохотную площадку. Мы счистили весь снег и обнажили скальный склон крутизною примерно 30°.

Скалы сильно смерзлись, но через пару часов основательной работы нам удалось добыть достаточное количество отдельных камней для того, чтобы выравнять две полоски, каждая шириною в ярд и длиною в 6 футов, но с разницей в уровнях почти в фут. Это была самая лучшая площадка, какую мы сумели сделать. Мы поставили палатку на этой двойной площадке и растянули её, как смогли.

Затем, когда Тензинг нажал разогревать суп, я произвел учёт наших ограниченных запасов кислорода. Они оказались значительно меньшими, нетели мы надеялись.
Для штурма у нас было по 1 /3 баллона на каждого. Было очевидно, что для полной гарантии в дальнейшем мы не могли пользоваться 4 литрами в минуту, как мы первоначально планировали, но я рассчитал, что если сократить наш запас до 3 литров в минуту, мы еще смогли бы надеяться на успех. Я приготовил аппараты и все необходимое. В нашу пользу было также то обстоятельство, что Эванс и Бурдильон оставили два баллона, на 1/3 наполненные кислородом, в нескольких сотнях футов над нашим лагерем. На этом кислороде мы собирались добраться назад до Южного Седла.

Вечером ветер почти полностью утих, если не считать периодически них сильных порывов каждые 10 минут. Мы выпили огромное количество жидкости и съели сытный ужин из нашего запаса деликатесов — сардин с галетами, консервированных абрикосов, фиников, бисквитов, джема и мёда. Несмотря на большую высоту, у нас было почти нормальное дыхание пока какое-нибудь внезапное усилие не вызывало у нас одышку.

Тенцинг положил свой надувной матрас на нижний уступ, вися наполовину над крутым склоном под ним, и спокойно улёгся спать. Я устроился как можно удобнее, полусидя-полулёжа на верхнем уступе и упираясь ногами в нижний уступ. У этого положения, хотя и не особенно удобного было одно решительное преимущество. Когда я слышал предостерегающие звуки приближающегося порыва ветра, я мог упереться ногами и спиной и помогать нашим тонким растяжкам удерживать палатку, которая временами сотрясалась и трещала весьма угрожающим образом.

Нашего запаса кислорода хватало лишь на четыре часа сна яри расходе один литр в минуту. Мы использовали его в два периода по два часа с 9 до 11 вечера и с 1 до 3 ночи. В кислородных приборах мы дремали вполне сносно, но как только запас кончался, мы начинали мёрзнуть, и самочувствие сразу ухудшалось. В течение ночи термометр показывал 16 ниже нуля, но ветер стих почти полностью.

В 4 часа утра погода была прекрасной, и когда я открыл палатку, вид был неописуемо красивым: далеко под нами ледяные пики, вздымающиеся над ещё тёмными и спящими долинами, ярко пламенели в лучах восходящего солнца. Тензинг радостно указал на едва видный монастырь Тьянгбоч, расположенный на заметном уступе горы в 16.000 футов (4.800 м) под нами. Мы развели кухню и в решительном стремлении воспрепятствовать слабости, возникающей от обезвоживания организма, выпили огромное количество лимонного сока с сахаром, съев вслед за этим нашу последнюю банку сардин с галетами.

Я втащил в палатку наши кислородные приборы, счистил с них лёд, а затем снова полностью проверил их и испытал, поверх наших костюмов из гагачьего пуха мы надели ветронепродуваемую одежду, а на руки натянули 3 пары рукавиц: шёлковые, шерстяные и ветронепроницаемые. Наконец, в 6.30 утра мы выползли из палетки на снег, подняли на спину свои 30-фунтовые кислородные аппараты, соединили их с масками, повернули краны, открыв доступ животворного кислорода к легким. Несколько хороших, глубоких вздохов — и мы были готовы идти.

Тензинг начал движение, выбивая глубокую линию ступеней от скальной стенки, защищающей нашу палатку. Мы шли по крутому склону, покрытому порошкообразным снегом, налево от главного гребня. Гребень сейчас купался в лучах солнца, и мы могли видеть наш первый объект — южную вершину — далеко над собой. Настойчиво продвигаясь вперёд, Тензинг бил ступени, идя длинным траверсом назад на гребень. Мы вышли на гребень как раз в том месте, где он образует большой, отчётливо видный снежный купол на высоте примерно 28000 футов /8540м/.

От этого места гребень стал узким, как лезвие ножа, и я пошёл первым. Мы двигались медленно, но имели все время в резерве много сил. Мягкий непрочный снег наверху гребня делал движение по нему и затруднительным и опасным, так что я двигался несколько ниже, по крутому левому склону, где ветер образовал тонкую корочку. Ветер порой был такой сильный, что на него можно было ложиться грудью, но гораздо чаще его внезапные порывы не давали возможности идти, нарушая наше равновесие и деморализуя нас. Через несколько сотен футов гребень внезапно стал проще, и в маленькой ложбинке мы наткнулись на два баллона с кислородом, оставленных Эвансом и Бурдильоном при их попытке восхождения. Я соскоблил лёд с указателей и испытал большое облегчение, найдя, что в них еще оставалось несколько литров кислорода — достаточного, чтобы при экономном расходовании спуститься до Южного Седла.

Я продолжал двигаться вверх по гребню, который вскоре стал круче и расширился в опасный снежный склон, образовывающий последние 400 футов Южной вершины. Мы увидели, что снежный условия этого склона представляют значительную опасность но поскольку нам не было видно никакого иного пути, мы упорно продолжали с большим трудом бить ступени в этом склоне.

С облегчением достигли мы, наконец, несколько более плотного снега, лежащего выше, и вырубив ступени в последних крутых склонах, вняли на кошках на южную вершину. Это было в 9 часов утра.

С интересом мы посмотрели на девственный гребень перед собой. И Бурдильон, и Эванс с удручающей определенностью говорили о его проблемах и трудностях, и мы поняли, что он мог представить совершенно непреодолимый барьер. При первом взгляде он производил сильное и даже пугающее впечатление. Справа большие кривые карнизы, нависающие массы льда и снега, подобно скрюченным пальцам, высоту пали над склоном Каншунга высотой 12.000 (3.600 м) футов. Всякое движение по этим карнизам могло бы только принести несчастье. От карнизов гребень круто падал влево до того места, где снег под* ходил к большому скальному склону, идущему от Западного Кума. Ободряло только одно. Крутой снежный склон между карнизами и скальными сбросами был образован, казалось, из плотного твёрдого снега. Если бы мы смогли вырубить ступени на этом склоне, нам бы, по крайней мере, удалось несколько продвинуться.

Наши первые, полные лишь частично баллоны с кислородом были уже израсходованы, так что мы отсоединили их и выкинули. Мы открыли краны остававшихся полных баллонов — 800 литров кислороду, что обеспечивало нам 4 часа 30 минут работы при расходе 3 литра и минуту. Наши аппараты стали теперь намного легче, имея все всего 19 фунтов, и когда и начал рубить ступени для спуска с вершины, я почувствовал отчётливое ощущение свободы и благополучия. Первый удар моего ледоруба по крутому склону оправдал мои самые большие надежды. Снег был кристаллический и твердый. Двумя-тремя ритмичными ударами ледоруба я вырубил ступеньку достаточных размеров даже для наших огромных высокогорных ботинок. И, что было лучше всего, при сильном ударе ледоруб загонялся на пол­древка, обеспечивая надежную и удобную страховку.

Мы двигались попеременно. Я вырубал ряд ступеней длиной и 40 футов, а Тензинг в это время страховал меня. Затем я, в свою очередь, загонял в снег свой ледоруб, закладывал за него несколько петель верёвки, и Тензинг — застрахованный на случай, если ступенька обломится — двигался ко мне. Некоторые карнизы были особенно большими, и чтобы избежать их, я рубил ступени вниз по направлению к тому месту, где снег подходил к скалам: наполовину карабкаясь по скалам и вырубая в снегу карманы для рук, мы сумели миновать эти трудные места.

В одном случае я заметил, что Тенцинг, по-видимому, дышит с трудом, и остановился, чтобы осмотреть его кислородный аппарат. Я обнаружил, что выпускной патрубок его аппарата, имевший около 2 дюймов в диаметре, оброс изнутри льдом. Я сумел вычистить его и дать Тенцингу необходимое облегчение. Осмотрев свой аппарат, я обнаружил, что-то же самое случилось и у меня, и с этого момента начал следить за этим более внимательно.

Погода для Эвереста была действительно прекрасной. Это не значит, конечно, что подобный день был бы идеальным для морского побережья, но нас, одетых в костюмы из гагачьего пуха и ветронепроницаемую одежду, не беспокоил ни холод, ни ветер. Однако, когда я снял защитные очки, чтобы более внимательно просмотреть сложный участок, я был очень скоро ослеплен мелким снегом, который холодный ветер кидал в лицо. Я поспешно надел очки снова.

После упорной часовой рубки ступеней мы подрыли к 40-футовой /12 м/ вертикальной скальной стене — к препятствию на гребне, имеющему самый страшный вид. Мы видели эту стену в бинокль ещё далеко внизу из Тьянгбоча и поняли, что на этой высоте она может решить вопрос об успехе или неудаче всего восхождения. Сама по себе эта скальная стенка, гладкая и почти без зацепов, могла бы быть интересной задачкой для группы квалифицированных скалолазов где-нибудь в Озёрном районе Англии в воскресный день, но здесь это был барьер, преодоление которого было значительно выше наших слабых сил.

Но оставалась ещё одна возможность решения этой проблемы. С восточной стороны имелся другой большой карниз, и вверх на нее 40 футов стены шла узкая щель между скалой и карнизом. Оставив Тенцинга страховать меня так надёжно, как только он мог, я влез в эту щель. Затем, упираясь сзади кошками, я получил сзади в смёрзшемся снегу точку опоры и, как бы рычагом, поднял себя вверх. Используя каждую мельчайшую скальную зацепку и всё трение колен, плеч и рук, которое я мог создать, я, буквально, пятясь на кошках, поднялся по щели, горячо молясь о том, чтобы карниз не оторвался от скалы. Тенцинг выдавал верёвку, и я, продвигаясь медленно, но неуклонно, дюйм за дюймом поднимался вверх, пока я, наконец, не достиг вершины скалы и не смог вылезть из щели на широкий уступ. Некоторое время я лежал неподвижно, стараясь отдышаться. В первый раж я по-настоящему почувствовал непоколебимую уверенность в том, что теперь уде ничто не остановит нас в достижении вершины.

Отдышавшись, я принял надёжную стойку для страховки и начал выбирать верёвку, а Тенцинг, в свою очередь, начал подъем по щели. В изнеможении он шлёпнулся на вершину, как гигантская рыба, которую только что после страшной борьбы вытащили из воды. Я проверил остав­шиеся запасы нашего кислорода и примерно прикинул наши нормы расхода.

Всё шло прекрасно. Тенцинг поднялся довольно медленно, но, тем не менее, продвигался надёжно и хорошо. Его единственным ответом на мой вопрос о том, как он себя чувствует, была улыбка и взмах рукой по направлению гребня. Гребень оставался таким же, как и раньше: гигантские карнизы справа, крутые склоны слева. Я продолжал рубить ступени. Мы не имели представления о том, где была вершина. Гребень поворачивал вправо, и когда я огибал сзади один снежный купол, другой, ещё более высокий, вставал перед глазами. Время шло, и у гребня, казалось, не было конца.

Чтобы сберечь время, я попробовал идти на кошках без рубки ступеней, но вскоре понял, что степень надёжности нашего продвижения по этим крутым склонам на этой высоте была слишком мала, и снова начал рубить ступени. Я уже начал немного уставать. Тенцинг двигался очень медленно. Рубя ступени вокруг ещё одного поворота гребня, я довольно тупо подумал о том, сколько времени мы еще продержимся. Затем понял, что гребень впереди меня вместо того, чтобы все еще повышаться резко оборвался, и далеко внизу я увидел Восточный Ронгбукский гребень образует острую вершину. Ещё, несколько ударов ледорубом по твёрдому снегу — и мы стоим на вершине.

Моим первым чувством было чувство облегчения — облегчения оттого, что больше не надо будет рубить ступени, траверсировать гребни и что больше не будет куполов, которые будут дразнить нас ложными надеждами на успех. Несмотря на вязаный шлем, защитные очки и маску кислородного прибора, покрытые ледяными сосульками, которые скрывали лицо Тенцинга, нельзя было не увидеть его заразительной восхищенной улыбки, с которой он оглядывался, мы пожали ДРУГ другу руки, а затем, отбросив англо-саксонские условности, Тенцинг обнял меня за плечи, и мы хлопали друг друга по спине, пока не были вынуждены прекратить это из-за недостатка дыхания.

Я посмотрел на свои часы: 11.30. Гребень отнял у нас два с половиной часа, но нам казалось, что прошло пять. Я снова проверил наши кислородные приборы — да, кислород расходовался точно по норме /+/. Но если мы собирались оставаться на трех литрах, то при возвращении нам следовало не терять времени, поскольку в нашем распоряжении оставалось всего два часа.

За это время нам предстояло вернуться по гребню и опуститься о опасных склонах- южной вершины к двум частично полным баллонам, ожидавшие нас далеко внизу.

Я выключил свой аппарат и снял его. Затем я достал фотоаппарат и начал снимать все, что было видно. Прежде всего, несколько снимков Тенцинга, размахивающего шнурком с флагами — непальским, британским Объединенных наций и индийским. Затем я попытался сфотографировать все гребни, идущие от Эвереста. Я мало надеялся на то, что резуль­таты будут хотя бы частично удачливыми, так как мне было крайне тру но держать фотоаппарат устойчиво в моих неуклюжих рукавицах, но я чувствовал, что по крайней мере они послужат рекордом. Примерно через 10 минут этого занятия я понял, что пальцы у меня шевелятся с трудом, а сам я двигаюсь медленно. Я поспешно снова надел кислородный аппарат и ещё раз испытал стимулирующее действие даже нескольких литров кислорода.

Пока я делал эти снимки, Тенцинг вырыл в снегу небольшую ямку и положил в неё различную еду: плитку шоколада, пачку бисквитов и горсть конфет, т.е. принёс жертву. Дар этот был небольшой, но всё же это был дар богам, которые, как полагают правоверные буддисты, обитают на этой высокой вершине.

Через 15 минут мы отправились назад. Весь мир вокруг лежал, как развёрнутая гигантская рельефная карта, и я мог окинуть, одним взглядом страну в которой мы провели много месяцев во время наших предшествующих путешествий, снимая карты и исследуя ее. Наступала реакция, и нам надо было слезать с нашей горы. Теперь, когда цель была уже достигнута, мы почувствовали слабость в конечностях и недостаток дыхания. Я начал спуск с вершины. Не теряя времени, мы прошли на кошках по нашим следам, подстёгиваемый неотвратимостью уменьшения запасов кислорода.

Быстро сменяя друг друга, один купол следовал за другим. За время, которое может показаться совершенно сверхъестественным, мы достигли вершины скальной стенки. Теперь, с совершенным безразличием старых знакомых, мы спустились по ней, снова упираясь ногами и расклинившись в щели. Мы очень устали, но не настолько, чтобы не быть осторожными. Мы осторожно пролезали траверсовые участки скал, двигались попеременно на участках с ненадёжным снегом и, наконец, выйди на кошках по своим ступеням назад на южную вершину. Всего один час спуска о вершины. Несмотря ни на что, мы шли по графику. Глоток подслащённого лимонада освежил нас, и мы продолжали свой спуск.

Прокладывая путь по большому снежному склону, я рубил каждую ступеньку так тщательно, как будто от неё зависели наши жизни, а так оно и было. Каждая ступенька вниз была ступенькой, приближавшей нас к безопасности, и когда мы, наконец, спустились со склона на гребень под ним, мы оба посмотрели друг на друга и почти явственно стряхнули с себя чувство страха, не оставлявшее нас весь день.

Теперь мы чувствовали очень сильную усталость, но автоматически двигались к двум баллонам с кислородом, спрятанным на гребне. Мы были уже очень недалеко от лагеря, так что мы погрузили цилиндры на рамы, и, продолжая идти по своим следам, достигли нашей палатки на шаткой площадке в 2 часа дня. Даже умеренный дневной ветер оборвал некоторые оттяжки палатки, и она представляла собой жалкое зрелище.

Мы очень хотели пить, а нам ещё предстояло спуститься до Южного Седла. Тенцинг зажёг керосиновый примус и начал варить напиток и* лимонада, обильно подслащённого сахаром. Я сменил баллоны у наших кислородных приборов на последние — полные частично баллоны — и срезал расход кислорода до двух литров в минуту. Далеко внизу на Южном Седле мы могли видеть крохотные фигурки и знали, что Лоу с нетерпением будет ждать нашего спуска.

Мы медленно сложили свои спальные мешки и надувные матрасы и привязали их к рамам приборов. Затем, бросив последний взгляд на лагерь, который послужил нам так хорошо, мы, волоча ноги, пошли вниз поставив себе задачу — надежно пройти вниз гребень. Нам, при наших слабых силах, казалось, что время шло, как во сне, но, наконец, мы достигли места на гребне, где был лагерь швейцарской экспедиции, и свернули в большой кулуар.

Здесь нас ожидал неприятный сюрприз. Сильный ветер, который дул сейчас, полностью замел все ступеньки, и нашим усталым взглядам открылся лишь крутой твердый склон. Ничего не оставалось делать, как начать рубить ступени снова. Я с трудом вырубил 200 футов ступеней вниз. Порывы сильного ветра почти скидывали нас со ступенек. Тенцинг пошел первым и вырубил другие 100 футов, затем вышел на более мягкий снег и начал бить следы вниз по правой части кулуара.

Две фигуры вышли нам навстречу и встретили нас в паре сотен футов над лагерем. Это были Лоу и Нойс, нагруженные горячим супом и резервным кислородом. Мы слишком устали, чтобы как-нибудь ответить на тот восторг, с каким Лоу принял наше сообщение. Мы поковыляли вниз к Седлу и медленно прошли короткий подъем к лагерю. Сброшены кислородные приборы, мы вползли в палатку и со вздохом истинного наслаждения растянулись в своих спальных мешках. Палатки между тем хлопали и сотрясались под непрерывным, сильным ветром. Южного Седла.

Да, быть может, Южное Седло худшее место на земле, но для нас в тот момент — когда рычал примус и наши друзья Лоу и Нойс суетились вокруг нас — оно было родным домом.

«Только думаю, что должен достичь вершины… Продолжаю думать, что должен достичь вершины»…1/

Рассказ Тенгиза Норки Джеймсу Берку – это дословная запись описания Тенгизом Норки восхождения на Эверест. Тенгиз дал это описание вблизи Катманду в Непале вскоре после спуска с вершины и того, как какие-либо националисты-советчики начали инструктировать скромного от природы проводника.

Эверест – родное мне место. Мой народ называет Эверест «Чомолунгма». Это значит – «гора, через которую не могут перелететь птицы». Я думаю, не плохое имя, не правда ли? Несколько раз я взбирался на гребень над Нанпа-Ла (перевал высотой 19000 футов) вблизи Тами – родной деревни Тенгиза, чтобы получше рассмотреть Чомолунгму. Затем я сидел и думал над тем, что сказали ламы в Тьянгбоче (это главный тибетский буддийский монастырь в этом районе). Они сказали, что бог Будда живет тем на вершине, и они молятся горе. Я почувствовал желание взобраться на вершину и помолиться поближе к богу Будде. У меня было другое чувство, чем у английских сагибов2/, которые говорили, что хотят «покорить» вершину. Я чувствовал скорее, что совершаю паломничество.

Однажды ночью 1933 года я с друзьями убежал из Тами в Дарджалинг3/, чтобы стать альпинистом. Мы очень боялись тогда. Мы слушали много шумов. Может быть, это был снежный человек потому, что на следующий день мы видели его следы. Вы знаете, что я никогда не видел снежного человека, но другие шерпы видели его. Он никогда не убивает людей, но кусается, если кто-либо побеспокоит его.

Почти двадцать лет я хожу с экспедициями повсюду в Гималаях. Я ходил на Тирич-Мир на северо-западе и на Нанга-Парбат. На этой стороне я бывал на Бандар-Панче, Сатопанте, кедарнате, Нанда-Деви. Я ходил на много больших и маленьких гор. Очень мало времени быавл дома с семьей.

Может быть, шесть месяцев в году. В прошлом году всего четыре месяца. Мне это не нравится, но я не выучился никакому другому труду, кроме альпинизма. Я один работаю в своей семье. У меня есть жена и две дочери. Они очень хорошие. Но бедные. Нет ни дома, ни земли, у меня очень мало денег. Если я не пойду в горы, семья будет голодать. Но мне нравится ходить с экспедициями. Все руководители экспедиций дают мне большие возможности. Они говорят: «Иди, лезь на вершину». Я очень стараюсь.

Некоторые люди говорят: «У Тенгиза выросло третье легкое, потому, что мальчиком он пас яков на высоте 17000 футов». Этого не может быть. Но доктор однажды сказал мне, что от жизни на высоких местах легкие делаются больше. Можно лучше подниматься высоко.

Эверест – не самое трудное восхождение. Эверест не легок, но Нанда-Деви с французской экспедицией 1951 г. для меня была самой опасной. На ледопаде было очень трудно. Крупные обрывы по обе стороны. Я поднимался медленно, по дюйму за раз. Нет зацепов для рук. Очень маленькие уступы для ног. Лед очень скользит.

Во время Щвейцарской экспедиции на Эверест, в прошлом году, мы достигли высоты 27.550 футов. Было так холодно, что мы согревались, хлопая друг друга. Если плюнуть, то плевок превращался в лед и падал, как камень. Дыхание превращалось в снег и оседало на волосах на лице. Была одна маленькая палатка и ни одного спального мешка. На следующее утро из-за мороза не работали кислородные приборы. Я попробовал качать, но не смог этого сделать, выбрал их и оставил там. Мы поднялись без кислородных приборов до 28215 футов. Это – высшая точка. Выше идти не могли. Не ели и не пили 24 часа. Была бы одна чашка чаю, я думаю, можно было бы подняться на вершину. Мы потерпели неудачу, но все были так счастливы оттого, что мы поднялись выше всех. Так как цветов так высоко не было, сагибы дали нам венки из колбас. Мы танцевали счастливые.

После второй швейцарской экспедиции 1952 года я заболел. Вначале я не думал идти снова. Затем подумал, что можно попытаться вновь. Я должен достичь вершины Чомолунгмы. Затем я начал чувствовать себя лучше. Когда я пошел на вершину (с британской экспедицией), примерно на середине пути подъема я перестал чувствовать голод и жажду. Также забыл семью и перестал бояться. Только думал о том, что должен достичь вершины. На 279000 футах, где Хиллари и я остановились на ночь, спал немного. Может быть один-два часа, затем проснулся. Горло было сдавлено. Но продолжал думать, что должен достичь вершины.

На вершине я сначала не думаю ни о чем. Затем я смотрю на Хиллари. Он протягивает мне руку для пожатия. Я пожал ему руку, затем обнял его, и мы похлопали друг друга по спине.

Мы очень счастливы. Я смотрю во все стороны. Хороший день, больше нет ветра. Все холмы внизу похожи на Будд. Я могу видеть очень далеко. На середине в Тибете я вижу Ронгбук Гомпа (монастырь) и Северное седло, где поднималась старая экспедиция. Этот путь выглядит очень трудным. На западе я вижу Тяньгбоч и думаю о том, что ламы молятся там. Я кладу в снег маленькую жертву. Я чувствую себя очень хорошо. Я совершил молитву вблизи бога Будды, как я думал, когда мальчиком стоял на гребне над Нанпа-Ла.

Халлари просит меня поднять флаги на древке ледоруба. Я поднимаю флаги: британский и непальский. Объединенных наций для снимка, а также индийский. Друг в Дарджигинге дал мне индийский флаг. Я спросил полковника Ханта, будет ли правильно взять его на вершину, и он сказал «хорошо».

На следующий день, внизу в лагере я попросил одного шерпа написать письмо моей семье. (Тенгиз не умеет ни читать, ни писать, может только подписываться). В письме говорится:»Это письмо от Тенгиза. Я вместе с одним сагибом достиг вершины Эверест 29 мая. Надеюсь, вы меня извините». И подписался.

Кто достиг вершины первым? Это вызывает много забот. Если я скажу, что Хиллари первый, индийский, индийский, непальский народы несчастливы. Если я скажу, что я первый, то европейский народ несчастлив. Если вы не возражаете, мне хотелось бы сказать, что оба достигли вершины вместе, почти одновременно. Если вы всем так напишите, не будет ни каких забот.

То же самое заботит меня. Некоторые говорят, что я непалец, некоторые – что я индус. Мои сестры, моя мать живут здесь. Но теперь я живу в Индии с моими замужними дочерьми. Для меня непалец, индус – одно и то же. Я — непалец, но я думаю, что я также индус.

Мы все должны быть одно – Хиллари, я, индусы, все.

4sport.ua

ТЭНЦИНГ И ХИЛЛАРИ. Первые на высшей

Второго июня 1953 года в Лондоне короновали Елизавету II. Утром праздничного дня ей подали телеграмму и вовсе не склонная к патетике британская монархиня, сочла подарок поистине королевским. И всякий бы счел: в телеграмме сообщалось, что британская экспедиция впервые в мире покорила высочайшую вершину планеты – Эверест.

 

29 мая 1953 года на  самую высокую точку земли – Эверест наконец-то ступила нога человека. Вернее, сразу четыре ноги: новозеландца Эдмунда Хиллари и непальского шерпы Тенцинга Норгея. Далеко внизу остались четыре сотни членов экспедиции: 360 носильщиков, 20 проводников-шерпов и десяток  подданных английской короны во главе с руководителем – Джоном Хантом.

 

ТЭНЦИНГ И ХИЛЛАРИ. Первые на высшей


Слева — направо: Эдмунд Хиллари, руководитель экспедиции полковник Джон Хант и Тенцинг Норгей.

Он оказался везунком, этот Джон Хант, пригласивший в компанию новозеландского пчеловода Хиллари и опытнейшего шерпу Тенцинга, который и до того сопровождал экспедиции на Эверест.

 

Восхождений хватало: за сто лет, минувших после открытия,  Эверест штурмовали несчётное число раз. Рвались-то многие, но европейцев не очень пускали: то Тибет, то Непал ставили неодолимые – куда там Эвересту! – барьеры.  А тех, кто одолел бюрократию, подстерегали погода и высота: дорога на Эверест вымощена телами погибших альпинистов и фиаско уцелевших.

 

GНас соединяла веревка длиной около 10 метров, однако я держал бОльшую ее часть смотанной в руке, так что нас разделяло не более двух метров. Я не думал о «первом» и «втором»… Хиллари ступил первым, я за ним. Если это позор для меня, что я оказался на шаг позади Хиллари, – что ж, буду жить с этим позором. Однако сам я это позором не считаю…» – так однажды ответил не амбициозный Тенцинг донимавшим его журналистам.

 

gorets-media.ru

Происхождение и имя

Родился в горной шерпской местности Кхумбу, в Непале. Впоследствии, будучи взрослым, перебрался в Дарджилинг (Индия). Существует вероятность того, что на самом деле он родился в Тибете. После рождения получил имя Намгьял Вангди. Затем, по совету ламы, был назван родителями Тенцинг Норгей, что означает «счастливый богатый приверженец религии». В разное время именовался Кхумжунь, Ботиа. Родовое имя — Ганг Ла («снежный перевал»). Не придавал особого значения своему точному возрасту, собственным именам и их транскрипции (шерпы в то время не использовали письменности и точного календаря в быту). Дату рождения он определял приблизительно, по воспоминаниям матери о погоде и сборе урожая.

После обрушившихся на него славы и денег был вынужден, ради юридических и банковских формальностей, выработать стандартную форму написания имени латиницей — Tenzing Norgay. Это личное имя, состоящее из двух слов. Фамилий и отчеств у шерпов нет, а имена родов сохраняются только в памяти семей. Производные от Tenzing Norgay, в которых части имени используются, как европейская фамилия, или меняются местами, вроде «мистер Норгей» или «Норгей Тенцинг» — широко распространённая ошибка. Сам себя он называл просто Тенцинг. Среди участвующих в экспедициях шерпов, из-за распространённости сходных имён, разных «Тенцингов» было довольно много.[1]

Опыт восхождений

До своего исторического восхождения на Эверест в 1953 году, Тенцинг уже имел опыт участия в гималайских экспедициях.

Ещё в 1935 году его в числе 16 шерпов привлекли к британской экспедиции Эрика Шиптона. В 1936 (когда он работал с антропологом Джоном Моррисом) и 1938 годах Тенцинг Норгей, будучи ещё совсем молодым носильщиком, участвовал в английских экспедициях на Эверест с «тибетской» (северной) стороны горы. В последней из них он достиг высоты 8290 м.

В 1940-х годах жил на территории туземного княжества Читрал (ныне Пакистан).

В 1947 году он сопровождал канадского альпиниста Эрла Денмана, попытавшегося без разрешения властей проникнуть в Тибет и совершить восхождение на Эверест.

В 1950 году Тенцинг принимал участие в трагически завершившейся попытке восхождения нескольких английских альпинистов на Нанга Парбат (8125 м.) в Кашмире.

В 1951 году в составе французской экспедиции взошёл на восточную вершину Нанда Деви (7434 м.) в индийских Гималаях. Впоследствии он считал эту экспедицию самой тяжелой и опасной из всех, в которых участвовал.

В 1952 году он, в качестве сирдара (старшины нанятых шерпов-носильщиков), принимал участие в двух швейцарских экспедициях на Эверест (с юга). Во время первой из них он вместе с Раймоном Ламбером достиг на Юго-восточном гребне высоты около 8500 м., где они были вынуждены повернуть назад из-за утомления и непреодолимой непогоды.[1][2]

В исторической британской экспедиции 1953 года он также совмещал должности сирдара и полноправного члена штурмовой группы экспедиции. Это, отчасти, потребовалось из-за его альпинистского опыта 1952 года, так как британская экспедиция использовала аналогичный маршрут.[2] Подобное совмещение обязанностей сам Тенцинг считал крайне хлопотным и утомительным, но в случае с английской экспедицией, с его слов, у него не было выбора.

Больше всего ему нравилось работать со швейцарцами, поддерживающими в экспедиции особый дух товарищества. Напротив, британцы, на его взгляд, держались хотя и корректно, но сухо, формально и слегка по-барски, что усложняло отношения с нанятыми шерпами-носильщиками, по отношению к которым Тенцинг выступал посредником. В частности, при подготовке экспедиции был конфликт, когда группу носильщиков поселили вместе в гараже консульства, а они в отместку за такое обхождение мочились в парке.[1] Поэтому, при прочих равных условиях, он предпочел бы швейцарцев; хотя и с англичанами тоже умел строить более чем хорошие и продуктивные отношения. В экспедицию 1953 года он пошёл по денежным соображениям, а также потому, что считал её практически обречённой на успех[1].

Как проводник и альпинист, он имел весьма высокую репутацию из-за опыта, выдающейся выносливости и свойств характера, позволявших ему сводить к минимуму потенциальные конфликты. Техникой скалолазания Тенцинг владел не в полной мере и специально этому не учился. Зато он хорошо умел договариваться с носильщиками и местными жителями, организовывать доставку грузов, лагеря, тропы и страховку, что вполне соответствовало его роли в экспедициях[2].

Жизнь между восхождениями

Тенцинг любил горы, предпочитал зарабатывать на восхождениях. Однако экспедиции организовывались нечасто, а желающих наняться в носильщики было много. В промежутках между экспедициями перебивался самыми разными заработками: подённой работой на плантациях, мелкой торговлей, случайными подрядами в качестве проводника или экскурсовода. В числе прочего был однажды нанят, в качестве «прислуги за всё», видным знатоком культуры Непала и Тибета, итальянским профессором Джузеппе Туччи при его исследовательском путешествии в Тибет. В Лхасе присутствовал на аудиенции, дружески данной юным Далай-ламой XIV близко знакомому профессору; встречался с Генрихом Харрером и Петером Ауфшнайтером. Впоследствии считал это путешествие с разговорчивым и крайне энергичным профессором, весьма поучительным и даже паломническим. С помощью знакомых англичан в трудные времена, наступившие с началом войны, устраивался работать поваром на британской военной базе[1]. Тенцинг постоянно нуждался, а стабильный доход приобрёл только после знаменитой экспедиции 1953 года.

Восхождение 1953 года

Историческое восхождение состоялось 29 мая 1953 года. Тенцинг взошёл на Эверест вместе с Эдмундом Хиллари, в рамках британской экспедиции под предводительством Джона Ханта. Восхождение было приурочено ко дню коронации Елизаветы II[2][3].

Тенцинг Норгей так писал о покорённой ими вершине Эвереста[1] :

Первым делом мы сделали то, что делают все альпинисты, взойдя на вершину горы: пожали друг другу руки. Но разве можно было ограничиться этим на Эвересте! Я принялся размахивать руками, потом обхватил Хиллари, и мы стали колотить друг друга по спине… Сияло солнце, а небо — во всю жизнь я не видел неба синее!… Я глядел вниз и узнавал места, памятные по прошлым экспедициям… долгий путь, пройденный нами… долины и взгорья моей родной страны… Со всех сторон вокруг нас высились великие Гималаи… величайшие вершины мира, даже сама Канченджанга, казались маленькими холмиками. Никогда ещё я не видел такого зрелища и никогда не увижу больше — дикое, прекрасное и ужасное. Однако я не испытывал ужаса. Слишком сильно люблю я горы, люблю Эверест. В великий момент, которого я ждал всю жизнь, моя гора казалась мне не безжизненной каменной массой, покрытой льдом, а чем-то теплым, живым, дружественным. Она была словно наседка, а остальные вершины — цыплята, укрывшиеся под её крыльями. Мне казалось, что я сам могу раскинуть крылья и прикрыть ими мои любимые горы.

За восхождение на Эверест Тенцинг Норгей был награждён Непальской Звездой — наградой Непала и наградой Великобритании — медалью Георга[2].

Жизнь «после Эвереста»

После восхождения на Эверест, Тенцинг Норгей прекратил участие в гималайских экспедициях. Его жизнь совершенно изменилась. Став культовой фигурой в Индии и всей Азии, он оказался вовлечен в сомнительные политические игры, что заметно подпортило его репутацию в глазах бывших коллег. Политические спекуляции вокруг него осложнялись тем, что он был рождён в Непале, жил в Индии, а успеха достиг у англичан, приурочивших экспедицию к коронации. Англичанами он был просто нанят (причем и как старшина носильщиков, и для штурмовой связки); а экипировку использовал самую разнообразную — в том числе английскую и швейцарскую, подобранную им вперемешку, из соображений удобства. Ему сильно досаждали вопросами вроде «Кто был самым первым?» и «Почему это был Хиллари, а не ты?» — хотя вопросы такого рода абсурдны, когда речь идёт о восхождении в связке[1].

С другой стороны, он – ценой повышенного внимания к своей ранее незаметной персоне – обрёл благосостояние и смог, наконец, построить собственный дом.

В 1954 году, при поддержке индийского правительства Тенцинг создал в Дарджилинге «Гималайский институт альпинизма» (ГИА), бессменным директором которого он являлся вплоть до своего выхода на пенсию в 1976 году. Институт занимался разработкой методик и техники горных восхождений, подготовкой индийских альпинистов-профессионалов (в том числе и для армии). Для грамотной организации учебного процесса Тенцинг стажировался в Швейцарии.[1]

В 1975 году с разрешения короля Бутана Джигме Сингье Вангчука сопровождал в качестве гида первую допущенную в страну экскурсионную группу из США, которую он также представил последнему королю Сиккима.

Семья

Тенцинг был женат трижды. Первая жена рано умерла. На второй (двоюродной сестре первой) женился ради поддержки малолетних детей[1]. Третью жену, которая была заметно его моложе, привёл в дом ещё при жизни второй жены (многожёнство вполне допускается обычаем шерпов).

Тенцинг Норгей скончался 9 мая 1986 г. в Дарджилинге (Индия), не дожив всего 6 дней до своего 72-летия. Причина смерти — кровоизлияние в мозг.

Другие факты

  • Из-за высотной выносливости про Тенцинга говорили, что у него «есть третье лёгкое»[1][4].
  • Был полиглотом. Владел шерпским, непальским, тибетским языками, несколькими языками северной Индии и Пакистана. Он мог изъясниться и на нескольких европейских языках, воспринятых им в экспедициях и во время работы поваром на военной базе в войну. При этом до зрелого возраста был неграмотным[1].
  • Эверест также покоряли впоследствии его сын и племянник.[значимость факта?]
  • На Эвересте он был в шарфе Раймона Ламбера. Шарф впоследствии он отослал Ламберу в Швейцарию, с выражением привета и признательности[1].
  • В честь Тенцинга Норгея и Эдмунда Хиллари назван один из самых высотных в мире аэропортов — аэропорт города Лукла.
  • В июле 2015 года в его честь названы горы Норгей на Плутоне, открытые американским исследовательским зондом «Новые горизонты».

Отрывок, характеризующий Тенцинг Норгей

Во всю дорогу Петя приготавливался к тому, как он, как следует большому и офицеру, не намекая на прежнее знакомство, будет держать себя с Денисовым. Но как только Денисов улыбнулся ему, Петя тотчас же просиял, покраснел от радости и, забыв приготовленную официальность, начал рассказывать о том, как он проехал мимо французов, и как он рад, что ему дано такое поручение, и что он был уже в сражении под Вязьмой, и что там отличился один гусар.
– Ну, я г’ад тебя видеть, – перебил его Денисов, и лицо его приняло опять озабоченное выражение.
– Михаил Феоклитыч, – обратился он к эсаулу, – ведь это опять от немца. Он пг’и нем состоит. – И Денисов рассказал эсаулу, что содержание бумаги, привезенной сейчас, состояло в повторенном требовании от генерала немца присоединиться для нападения на транспорт. – Ежели мы его завтг’а не возьмем, они у нас из под носа выг’вут, – заключил он.
В то время как Денисов говорил с эсаулом, Петя, сконфуженный холодным тоном Денисова и предполагая, что причиной этого тона было положение его панталон, так, чтобы никто этого не заметил, под шинелью поправлял взбившиеся панталоны, стараясь иметь вид как можно воинственнее.
– Будет какое нибудь приказание от вашего высокоблагородия? – сказал он Денисову, приставляя руку к козырьку и опять возвращаясь к игре в адъютанта и генерала, к которой он приготовился, – или должен я оставаться при вашем высокоблагородии?
– Приказания?.. – задумчиво сказал Денисов. – Да ты можешь ли остаться до завтрашнего дня?
– Ах, пожалуйста… Можно мне при вас остаться? – вскрикнул Петя.
– Да как тебе именно велено от генег’ала – сейчас вег’нуться? – спросил Денисов. Петя покраснел.
– Да он ничего не велел. Я думаю, можно? – сказал он вопросительно.
– Ну, ладно, – сказал Денисов. И, обратившись к своим подчиненным, он сделал распоряжения о том, чтоб партия шла к назначенному у караулки в лесу месту отдыха и чтобы офицер на киргизской лошади (офицер этот исполнял должность адъютанта) ехал отыскивать Долохова, узнать, где он и придет ли он вечером. Сам же Денисов с эсаулом и Петей намеревался подъехать к опушке леса, выходившей к Шамшеву, с тем, чтобы взглянуть на то место расположения французов, на которое должно было быть направлено завтрашнее нападение.
– Ну, бог’ода, – обратился он к мужику проводнику, – веди к Шамшеву.
Денисов, Петя и эсаул, сопутствуемые несколькими казаками и гусаром, который вез пленного, поехали влево через овраг, к опушке леса.

Дождик прошел, только падал туман и капли воды с веток деревьев. Денисов, эсаул и Петя молча ехали за мужиком в колпаке, который, легко и беззвучно ступая своими вывернутыми в лаптях ногами по кореньям и мокрым листьям, вел их к опушке леса.
Выйдя на изволок, мужик приостановился, огляделся и направился к редевшей стене деревьев. У большого дуба, еще не скинувшего листа, он остановился и таинственно поманил к себе рукою.
Денисов и Петя подъехали к нему. С того места, на котором остановился мужик, были видны французы. Сейчас за лесом шло вниз полубугром яровое поле. Вправо, через крутой овраг, виднелась небольшая деревушка и барский домик с разваленными крышами. В этой деревушке и в барском доме, и по всему бугру, в саду, у колодцев и пруда, и по всей дороге в гору от моста к деревне, не более как в двухстах саженях расстояния, виднелись в колеблющемся тумане толпы народа. Слышны были явственно их нерусские крики на выдиравшихся в гору лошадей в повозках и призывы друг другу.
– Пленного дайте сюда, – негромко сказал Денисоп, не спуская глаз с французов.
Казак слез с лошади, снял мальчика и вместе с ним подошел к Денисову. Денисов, указывая на французов, спрашивал, какие и какие это были войска. Мальчик, засунув свои озябшие руки в карманы и подняв брови, испуганно смотрел на Денисова и, несмотря на видимое желание сказать все, что он знал, путался в своих ответах и только подтверждал то, что спрашивал Денисов. Денисов, нахмурившись, отвернулся от него и обратился к эсаулу, сообщая ему свои соображения.
Петя, быстрыми движениями поворачивая голову, оглядывался то на барабанщика, то на Денисова, то на эсаула, то на французов в деревне и на дороге, стараясь не пропустить чего нибудь важного.
– Пг’идет, не пг’идет Долохов, надо бг’ать!.. А? – сказал Денисов, весело блеснув глазами.
– Место удобное, – сказал эсаул.
– Пехоту низом пошлем – болотами, – продолжал Денисов, – они подлезут к саду; вы заедете с казаками оттуда, – Денисов указал на лес за деревней, – а я отсюда, с своими гусаг’ами. И по выстг’елу…
– Лощиной нельзя будет – трясина, – сказал эсаул. – Коней увязишь, надо объезжать полевее…
В то время как они вполголоса говорили таким образом, внизу, в лощине от пруда, щелкнул один выстрел, забелелся дымок, другой и послышался дружный, как будто веселый крик сотен голосов французов, бывших на полугоре. В первую минуту и Денисов и эсаул подались назад. Они были так близко, что им показалось, что они были причиной этих выстрелов и криков. Но выстрелы и крики не относились к ним. Низом, по болотам, бежал человек в чем то красном. Очевидно, по нем стреляли и на него кричали французы.
– Ведь это Тихон наш, – сказал эсаул.
– Он! он и есть!
– Эка шельма, – сказал Денисов.
– Уйдет! – щуря глаза, сказал эсаул.
Человек, которого они называли Тихоном, подбежав к речке, бултыхнулся в нее так, что брызги полетели, и, скрывшись на мгновенье, весь черный от воды, выбрался на четвереньках и побежал дальше. Французы, бежавшие за ним, остановились.
– Ну ловок, – сказал эсаул.
– Экая бестия! – с тем же выражением досады проговорил Денисов. – И что он делал до сих пор?
– Это кто? – спросил Петя.
– Это наш пластун. Я его посылал языка взять.
– Ах, да, – сказал Петя с первого слова Денисова, кивая головой, как будто он все понял, хотя он решительно не понял ни одного слова.
Тихон Щербатый был один из самых нужных людей в партии. Он был мужик из Покровского под Гжатью. Когда, при начале своих действий, Денисов пришел в Покровское и, как всегда, призвав старосту, спросил о том, что им известно про французов, староста отвечал, как отвечали и все старосты, как бы защищаясь, что они ничего знать не знают, ведать не ведают. Но когда Денисов объяснил им, что его цель бить французов, и когда он спросил, не забредали ли к ним французы, то староста сказал, что мародеры бывали точно, но что у них в деревне только один Тишка Щербатый занимался этими делами. Денисов велел позвать к себе Тихона и, похвалив его за его деятельность, сказал при старосте несколько слов о той верности царю и отечеству и ненависти к французам, которую должны блюсти сыны отечества.
– Мы французам худого не делаем, – сказал Тихон, видимо оробев при этих словах Денисова. – Мы только так, значит, по охоте баловались с ребятами. Миродеров точно десятка два побили, а то мы худого не делали… – На другой день, когда Денисов, совершенно забыв про этого мужика, вышел из Покровского, ему доложили, что Тихон пристал к партии и просился, чтобы его при ней оставили. Денисов велел оставить его.
Тихон, сначала исправлявший черную работу раскладки костров, доставления воды, обдирания лошадей и т. п., скоро оказал большую охоту и способность к партизанской войне. Он по ночам уходил на добычу и всякий раз приносил с собой платье и оружие французское, а когда ему приказывали, то приводил и пленных. Денисов отставил Тихона от работ, стал брать его с собою в разъезды и зачислил в казаки.
Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком, никогда не отставая от кавалерии. Оружие его составляли мушкетон, который он носил больше для смеха, пика и топор, которым он владел, как волк владеет зубами, одинаково легко выбирая ими блох из шерсти и перекусывая толстые кости. Тихон одинаково верно, со всего размаха, раскалывал топором бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им тонкие колышки и вырезывал ложки. В партии Денисова Тихон занимал свое особенное, исключительное место. Когда надо было сделать что нибудь особенно трудное и гадкое – выворотить плечом в грязи повозку, за хвост вытащить из болота лошадь, ободрать ее, залезть в самую середину французов, пройти в день по пятьдесят верст, – все указывали, посмеиваясь, на Тихона.
– Что ему, черту, делается, меренина здоровенный, – говорили про него.
Один раз француз, которого брал Тихон, выстрелил в него из пистолета и попал ему в мякоть спины. Рана эта, от которой Тихон лечился только водкой, внутренне и наружно, была предметом самых веселых шуток во всем отряде и шуток, которым охотно поддавался Тихон.
– Что, брат, не будешь? Али скрючило? – смеялись ему казаки, и Тихон, нарочно скорчившись и делая рожи, притворяясь, что он сердится, самыми смешными ругательствами бранил французов. Случай этот имел на Тихона только то влияние, что после своей раны он редко приводил пленных.
Тихон был самый полезный и храбрый человек в партии. Никто больше его не открыл случаев нападения, никто больше его не побрал и не побил французов; и вследствие этого он был шут всех казаков, гусаров и сам охотно поддавался этому чину. Теперь Тихон был послан Денисовым, в ночь еще, в Шамшево для того, чтобы взять языка. Но, или потому, что он не удовлетворился одним французом, или потому, что он проспал ночь, он днем залез в кусты, в самую середину французов и, как видел с горы Денисов, был открыт ими.

Поговорив еще несколько времени с эсаулом о завтрашнем нападении, которое теперь, глядя на близость французов, Денисов, казалось, окончательно решил, он повернул лошадь и поехал назад.
– Ну, бг’ат, тепег’ь поедем обсушимся, – сказал он Пете.
Подъезжая к лесной караулке, Денисов остановился, вглядываясь в лес. По лесу, между деревьев, большими легкими шагами шел на длинных ногах, с длинными мотающимися руками, человек в куртке, лаптях и казанской шляпе, с ружьем через плечо и топором за поясом. Увидав Денисова, человек этот поспешно швырнул что то в куст и, сняв с отвисшими полями мокрую шляпу, подошел к начальнику. Это был Тихон. Изрытое оспой и морщинами лицо его с маленькими узкими глазами сияло самодовольным весельем. Он, высоко подняв голову и как будто удерживаясь от смеха, уставился на Денисова.
– Ну где пг’опадал? – сказал Денисов.
– Где пропадал? За французами ходил, – смело и поспешно отвечал Тихон хриплым, но певучим басом.
– Зачем же ты днем полез? Скотина! Ну что ж, не взял?..
– Взять то взял, – сказал Тихон.
– Где ж он?
– Да я его взял сперва наперво на зорьке еще, – продолжал Тихон, переставляя пошире плоские, вывернутые в лаптях ноги, – да и свел в лес. Вижу, не ладен. Думаю, дай схожу, другого поаккуратнее какого возьму.
– Ишь, шельма, так и есть, – сказал Денисов эсаулу. – Зачем же ты этого не пг’ивел?
– Да что ж его водить то, – сердито и поспешно перебил Тихон, – не гожающий. Разве я не знаю, каких вам надо?
– Эка бестия!.. Ну?..
– Пошел за другим, – продолжал Тихон, – подполоз я таким манером в лес, да и лег. – Тихон неожиданно и гибко лег на брюхо, представляя в лицах, как он это сделал. – Один и навернись, – продолжал он. – Я его таким манером и сграбь. – Тихон быстро, легко вскочил. – Пойдем, говорю, к полковнику. Как загалдит. А их тут четверо. Бросились на меня с шпажками. Я на них таким манером топором: что вы, мол, Христос с вами, – вскрикнул Тихон, размахнув руками и грозно хмурясь, выставляя грудь.
– То то мы с горы видели, как ты стречка задавал через лужи то, – сказал эсаул, суживая свои блестящие глаза.

wiki-org.ru


Categories:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Adblock
detector